lonesomehappy

Categories:

Все новое хорошо ... бы забыть.

Алекс пинает меня в больную левую пятку и считает, что мне надо начать уже записывать все те истории, которые я ему рассказываю, пока мы едем сто км в Сосновый Бор или обратно.

Я считаю до трех. А потом объясняю ему, что это все ерунда и глупости, и кому нужны еще сто миллионов глупых историй.

Вчера полезла в папку, в которую сто лет не заглядывала. Нашла там своих пару рассказов, начатые куски какой-то муры и, совершенно неожиданно для себя, какой-то текст на семь листов и больше, чем на тридцать тысяч знаков.

Точно не мой — слишком много, я редко осиливала накатать больше пары страниц. Удивилась, почему  в этой папке? Пошла читать. К середине поняла, что все-таки мой. Удивилась еще больше. Пошла смотреть дату создания документа. Оказывается, я начала писать это еще в 2007 году! 12 лет назад, Карл! Неудивительно, что я не помню, что там должно было быть дальше, текст явно является вступлением к какой-то длинной истории.

Мир — наш, то есть авторский, я его узнала. Мы с друзьями этот мир придумали еще в конце 90-х, на осколках Толкина, Сапковского, Семеновой и Ле Гуин. Чего читали, про то и сочиняли. Потом я допилила мир напильником, потому что изначально народонаселение там было надергано прямо со страниц Средиземья — эльфы, орки, гномы и т.п. В итоге получилось такое себе абстрактное средневековье, религия — разные культы с жрецами, место действия — материк, на котором располагается условно «европейская» страна, несколько вольных городов, в глубине материка — условная «монголо-киргизия» с кочевыми народами, дальше горы с условными «кавказо-горцами», в море разных размеров острова с условным «ближним востоком» и условной «африкой». 

Историю, которая выросла на болотах этого мира, я тоже хорошо помню. Она была про девушку, которая живет в одном из вольных городов на границе с условной «монголо-киргизией». Она из хорошей «купеческой» семьи, но сирота и очень несчастлива, потому что мать у нее рано умерла, отец снова женился и нарожал других детей, и теперь главная героиня в семье всем мешает как бельмо на глазу, еще и потому, что имеет в анамнезе темную историю, связанную с ее зачатием и рождением — слухи и сплетни, но народ малограмотный и суеверный, в общем, у девчонки масса проблем, поганый характер и дружат с ней только родственники покойной матери, которые приезжают редко и на сурового отца влияние имеют слабое. И вот отец решает сплавить дочь за хороший выкуп в одно из дружественных племен соседней кочевой страны. Девчонка сильно против, но ее особо никто не спрашивает. Она становится невестой сына вождя одного из племен, ее увозят, ей там тяжко и плохо, но, в основном, потому, что она сама настроена предвзято, а потом оказывается, что ее жених очень даж ничо, образованный парень, симпатичный, у них все получается, а дальше начинаются всякие приключения, а в конце они должны были красиво пожертвовать жизнью во имя спасения своих детей и у них все получилось. 

Учтите, что придумана история была задолго до того, как я прочитала Мартина и уж тем более задолго до того, как по «Игре Престолов» сняли кино, поэтому все совпадения случайны. Но теперь писать такую историю я, разумеется, не буду. Фиг я докажу, что придумала это все раньше Джорджа!))))) Да и вообще, детский сад это все. 

Но вот текст, который я сама у себя обнаружила, был написан про тот самый мир, но при этом про другую его часть и других персонажей. Планировала ли я тогда связать этот кусок с первоначальной историей, или это было что-то совершенно отдельное — теперь мы этого уже не узнаем)

А кусок — вот он.  Ежели интересно, велкам под кат, кусок-то немалый. Осилите — напишите, как вам. Можно честно. По прошествии стольких лет мне даже не стыдно предъявлять его широкой массе — это вроде как показывать свои детские рисунки. Не будешь же обижаться, что все смеются над твоим криворотым зайчиком, больше похожем на кита))

Все косяки этого текста я вижу совершенно отчетливо, особенно в сюжетной и композиционной частях, но не лежать же ему в могиле, пусть хоть кто-то его прочтет)) 

«Утро в Школе начиналось рано. Рассветы с гор спускались зябкие, и старшим воспитанницам, встававшим раньше всех, приходилось кутаться в тонкие шерстяные платки. Школа пряталась в небольшой долине, в горах,  солнце поднималось над белыми вершинами неохотно и медленно, уже после того как в Школе будили младших, а до этого стояли сырые сумерки. Зимой, когда дул северный ветер и сыпал колючей снежной крупой, колокол на кухне звонил позже обычного, но сейчас занимался ясный весенний день, ветра не было вообще, а поэтому, чтобы успеть сделать побольше за день, вставали до света. В огороде уже копались на грядках младшие девочки, в низком деревянном доме-кухне готовили ежедневную кашу, старшие разошлись кто к реке, кто по классам. Стояла тишина, изредка прерываемая стрекотом и пересвистом птичек-веснянок, они свили гнездо под соломенной крышей кухни. Другие птицы сюда не залетали. Впрочем, сюда и люди заглядывали редко. Слишком далеко стояла Школа от оживленных дорог и торговых путей. А уж ближайший крупный город и вовсе был за тридевять земель — двенадцать дней пути, по местным меркам — расстояние огромное. Тот, кто построил здесь, в горах, куда не вело ни одной дороги, три широких приземистых дома, обнесенных деревянной оградой, меньше всего думал о комфорте тех, кому предстояло здесь жить. Сделано это было умышленно: чем суровее климат, чем дальше от столицы, чем необщительней население окрестных деревень, тем меньше соблазнов для юных душ, обитательниц Школы, учрежденной королевским советом и милостиво разрешенной его величеством, да согреет его Золотой Огонь. Воспитательный дом, именуемый в королевском указе Школой, был просто необходим Олверу, ведь большинство воспитанниц, несмотря на юный возраст, имело за плечами богатую событиями жизнь, в которой, как правило, не было ничего общего с законом. Согласно королевскому приказу сюда со всех концов страны свозили малолетних преступниц : воровок, мошенниц, девиц легкого поведения, бродяжек, нищенок, словом, всех, кого успевали поймать во время облав. Правда попадали сюда только те, кому не исполнилось шестнадцати лет, считалось, что их еще можно сделать честными женщинами. Благие цели обернулись, как всегда, нехваткой денег, скупердяйством тех, кто громче всех кричал о необходимости исправительного заведения для несчастных девочек, многочисленными отказами в ответ на прошения о предоставлении работы для тех, кто со временем выйдет из стен Школы, и в конечном итоге забота о Школе легла на плечи жриц-сестер из Храма Вечного Пламени. Они делали что могли, но позаботиться о работе для воспитанниц за пределами Школы были не в состоянии. Олверская знать  не очень-то охотно брала в услужение бывших шлюх, воровок или даже, спаси Огонь, убийц. Кое-кого удавалось вначале пристроить, но спустя некоторое время все они опять оказывались на улице. Вот и сложилось так, что после нескольких лет пребывания в Школе у девушки был выбор: принять послушничество и посвятить жизнь служению в храме или выйти замуж за крестьянина, (чаще вдовца), из ближайшей — три дня пути — деревни. Там, как ни странно, невесты из Школы были в почете, их прошлое горцев не интересовало, нравы здесь были простые, а суровый климат способствовал частым свадьбам – век местных женщин был изрядно короче мужского. А все потому, что деревенские мужчины большую часть года проводили в горах, с отарами овец, а в свободное время предпочитали собираться в трактире, потягивая местное кислое пиво и не утруждая себя никакими заботами, кроме традиционной стрижки шерсти, да торговли этой самой шерстью с приезжими купцами, которых, впрочем, было немного. На женщин, соответственно, ложилась вся остальная работа: заготовка припасов на зиму, рубка дров и починка крыш, не говоря уж о рождении и воспитании детей, и таких исконно женских обязанностях, как стирка, уборка, прядение, ткачество и шитье. 

Женщины, родившиеся в деревне, были, казалось, рождены для такой работы: сильные, выносливые, жилистые, с обветренными лицами и вечной усталостью в глазах, они обреченно тянули свою лямку, зная, что их дети будут жить также, не зная радости, в вечных трудах на каменистой земле, которая почти ничего не рождала. Но большинство из них умирало во время тяжелых родов, а из десяти – двенадцати детей выживало двое - трое, в основном мальчики, поэтому женщин все время не хватало. Из дальних деревень невест привозили редко – там жил народ побогаче, да и от гор подальше, кому ж охота отдавать дочь в этот холодный, суровый край, наверняка зная, что ей не дожить и до сорока лет. А вот воспитанницам Школы деваться было некуда, обратный   путь в долину им был, по большей части, закрыт.

Любопытно, но многие девушки из Школы почему-то предпочитали такому замужеству вечное служение в Храме и обет безбрачия. Простые граждане Олвера были довольны.  

***************************************************************************

Настоятельнице нездоровилось. С утра разболелась голова, ныли суставы. Возраст… Мать Ахат видела в окно девочек, которые выпалывали сорняки, таскали от бочки лейки с водой. Настоятельница смотрела как они порывисто и свободно наклоняются над грядками, завидовала легкости их движений, и пыталась вспомнить сколько же лет прошло с тех пор как она сама утратила танцующую походку и куда делось гибкое тело, не знающее тягучей боли в костях и суставах… Эти девочки тоже еще не знают, что такое старческие болезни. Впрочем, если повезет, и не узнают: женщины в горах долго не живут. Нехорошо, конечно, так думать, но для многих здесь это было бы лучшим выходом. За годы, прожитые при Школе, она насмотрелась всякого… Иной раз трудно сказать, что лучше для человека – уйти без мучений в иной мир, к теплу Вечного Пламени, или всю жизнь прожить так, как жили эти вот девочки. Вон ту, рыженькую, что сидит сейчас на низкой скамейке и перебирает ссыпанные в передник семена, привезли месяц назад. Она постоянно молчит, на вопросы отвечает односложно и хмуро, во время молитв даже не раскрывает рта, глядит в пол. Так же молча копается на огороде, послушно выполняя все, что велят… Ее привезла сюда какая-то дальняя родственница. Заявила, что не желает держать в своем доме убийцу, а для тюрьмы она все же маловата…  Однажды ночью эта девочка перерезала горло своему отчиму… Он ее избивал и насиловал. Сколько ей? Четырнадцать? Нет, вроде меньше… Авон у той был, говорят, богатый содержатель, решил избавиться от надоевшей игрушки, сдал ее в веселый дом в Даркском порту. Девчонка убежала и почти год подворовывала на рынке, до очередной облавы. Хорошенькая как келемская статуэтка из черного дерева и такая же смуглая. Южанка… Такие здесь долго не задерживаются… До первой зимы… А вон ту светленькую и кудрявую привезли с олверских окраин, она торговала собой в каком-то крошечном городке и однажды задушила подушкой богатого клиента. Видать было за что. Ей грозила виселица, так что она рада, что попала сюда. Во время работы она всегда поет песни, делится обедом с подругой, вечно голодной толстушкой. Та осталась без родителей, взять ее было некому, и соседи решили, что Школа лучше распорядится ее судьбой. Много девочек, много невеселых историй… Здесь их, по крайней мере, учат читать и писать, учат молитвам и священным танцам, учат лечить травами и распознавать болезни. Для многих это первое, что они узнают в жизни, после умения вытянуть кошелек из кармана пьяного матроса. 

Мать Ахат поправила платок, завязанный на голове так, что концы его свешивались вдоль спины, а узел напоминал венец на голове Матери Огня. Сегодня не получилось завязать платок как полагается — мешали больные суставы, легкая ткань все время съезжала набок. Ну и ладно. Не хотелось сегодня двигаться. Полежать бы… Настоятельница решительно поднялась с кресла и вышла на крыльцо. Ветра не было, неласковое горное солнце наконец-то добралось до ущелья, пригревало. Что еще нужно для хорошего настроения? Чтобы не было ноющей боли в пальцах? Мать Ахат вздохнула, мысли были привычными, заботы повседневными. Отправить двух-трех человек собирать горечавку и горную ромашку, самой проверить кухню, пройти по спальням, заглянуть к больной девочке : крошку мучил кашель, вроде бы и несильный, но она такая слабенькая… Привезли на днях, всю в ссадинах, от веревки. Ухмыляющийся капитан объяснил: сопротивлялась, мол, пришлось связать. А у нее на ногах синие следы от пальцев… Солдаты с такими как она не особенно церемонятся. Ну что им скажешь? Что ей еще нет и пятнадцати? А они тебе в ответ, что она с двенадцати лет — портовая шлюха, и мать у нее была шлюха, и бабка… Ох, Боги, что же это творится? Что за времена, что за люди? 

Настоятельница спустилась с крыльца, на плотно утоптанную дорожку, прошла мимо цветочных клумб. Здесь росли только самые неприхотливые цветы: мать-и-мачеха, маргаритки, ноготки, львиный зев. Все попытки завести роскошные георгины, розы, пионы, хоть что-нибудь из того, к чему мать Ахат привыкла у себя на родине в южном Келеме, неизменно оканчивались неудачей. Впрочем, и эти скромные растения радовали глаз. Одна из воспитанниц, хрупкая беленькая северяночка, тратила на клумбы все свободное время и добилась немалых успехов — даже госпожа Алиена, жена королевского советника, посвящающая досуг благотворительности, и с этой целью разъезжающая по самым отдаленным уголкам страны, похвалила клумбы, заметив, что труд и аскетический образ жизни, несомненно, действует благотворно на заблудшие души «бедных малюток». Сама она при этом куталась в меховую мантилью и зябко ежилась от ветра, а пробовать местную пищу отказалась, сославшись на слабый желудок. Да… От приезжих управителей толку мало, денег, что они присылают на покупку еды и одежды с трудом хватает на то, чтобы держать девочек впроголодь, а ведь многим из них не помешала бы сытная еда и теплая одежда. Они и так не много-то хорошего видели в жизни.  Вот и приходится постоянно поддерживать старые связи, под разными предлогами просить денег у прежних знакомых в светских кругах Олвера. Там мать Ахат отлично знают, и помнят, кому она приходится родней, кому старым другом, а кто ей и по сю пору должен. Там все помнят… И прежнее ее влияние при келемском дворе тоже помнят… Да вот толку от такой памяти все меньше и меньше. Те, кто в свое время был ей чем-нибудь обязан, уже сделали для Школы все что могли, со старых друзей тоже не очень-то спросишь, а родня никак не может примириться с мыслью, что сиятельная Госпожа Ахат на старости лет выбрала для себя столь убогую, на их взгляд, должность настоятельницы дальней Школы. Ладно бы еще это был пансион для девушек-сирот благородного происхождения, а то, страшно сказать - приют для малолетних преступниц! Дело, конечно, благое, но ведь не для такой высокородной особы как ее милость сестра первого королевского советника Олвера, вдова наследного принца Южного Келема Явана, погибшего в битве у берегов Северного моря, первая распорядительница ежегодного Праздника Виноградной Лозы, светлейшая госпожа Иллу Ахтхаат.  Забытые титулы, давно забытые. Вот уже почти тридцать лет, как она просто мать Ахат, настоятельница северного Храма Вечного Пламени, всего лишь одна из многих. Если не считать того, что почет и уважение среди простого народа она заслужила, принимая роды у крестьянских женщин, совершая погребальные обряды над телами умерших и ухаживая за больными во время холерной эпидемии, и было это отнюдь не в те времена, когда ее возили в золоченом паланкине, а прохожий люд останавливался и нестройным хором желал «милостивой госпоже всяческого благополучия». Так что мать Ахат не считала, что зря сменила парчовое платье на холщовую рубашку, а жемчужную диадему на медный знак Огня. Простые послушницы и жрицы более низких ступеней носили такой же знак, только вышитый на одежде, и лишь немногие удостаивались чести носить медную бляшку, булавкой прикалывая ее к рубашке, словно солдаты медаль. Мать Ахат носила такой знак уже двадцать лет. А это тоже о многом говорило. И не стоило вспоминать, что получила она этот знак после той страшной эпидемии белой оспы в Бирке, когда все разумные люди бежали из города, бросив имущество. А храмовые жрицы остались. Потому что осталась мать Ахат, (тогда еще, впрочем, всего-навсего, сестра Ахат). И сотни людей были спасены благодаря им. А потом, когда знать вернулась в город (убедившись, конечно, предварительно, что зараза ушла), выяснилось, что мародеры не тронули брошенных домов, почти ничего из оставленного добра не пропало. И сам господин наместник (бежавший, кстати, одним из первых, а вернувшийся одним из последних) лично пожаловал в храм с предложением обменять скромный медный знак, только что полученный настоятельницей, на золотой, усыпанный алмазами. Она отказалась. Потому что осталась в городе отнюдь не за тем, чтобы охранять от грабителей брошенные усадьбы, но чтобы позаботиться о бедняках, умирающих в своих лачугах. Так она наместнику тогда и сказала. И еще много чего сказала…  (Эх, молодость, глупость…)  Он, не переставая отвешивать поклоны, извинился и ушел, потому что помнил, с кем разговаривает, но с тех пор храм Золотого Огня в Бирке не получил ни одного пожертвования от городской казны. Ни один преступник не был помилован, сколько бы храм не писал апелляций. Ни одна из воспитанниц храма не получила в городе работы. В ответ все богатые женщины в Бирке лишились медицинской помощи жриц храма в разных щекотливых ситуациях, господин наместник теперь лечил свой геморрой у дорогущего иноземного лекаря, а все городские праздники обходились без благословения и участия храма. В городе зрело недовольство магистратом, беднота несла в храм все новые пожертвования, знатные дамы пилили своих упрямых мужей, наместник маялся болями. Неизвестно, чем бы закончилась эта холодная война, если бы не визит в Бирку отца Франкия, верховного жреца столичного храма. Он прибыл по личному делу, но быстро вник в ситуацию и, со свойственным ему тактом и умом помог разрешить конфликт мирным путем. Он предложил матери Ахат возглавить новую школу на другом конце страны. Она давно ожидала, когда же решение о создании  этой школы будет утверждено королевским советом, и надо ли говорить, что не прошло и недели, как храм Золотого Огня в Бирке получил новую настоятельницу. Та, говорят, сумела как-то помириться с магистратом, но матери Ахат не было до этого дела. Она родилась в Келеме, а тамошние уроженцы славились своим упрямством и всегда оставались верны своим принципам. Мать Ахат считала себя истинной дочерью своей страны, пусть даже большую часть жизни ей пришлось прожить в Олвере. И теперь вспоминала эту историю с гордостью, если приходилось, конечно, вообще вспоминать. А случалось такое редко. Дни, наполненные множеством дел, так и мелькали, порой и передохнуть-то бывало некогда, не то что прошлое припоминать.  С чего это вдруг сейчас пришло на ум?..  Не иначе, старость берет свое… 

Настоятельница поднялась по скрипучим ступенькам, морщась от боли в коленях, и вошла в длинную комнату с низким потолком, где спали старшие воспитанницы. Сейчас здесь было пусто, прохладно, но пахло, кажется, какими-то дешевыми духами, и довольно сильно. Гелиотропом что ли? Это странно - никто из девушек обычно духами не пользовался, незачем, да и нечем. Вещей своих сюда не привозили. Считалось, что всем необходимым снабдит Школа, а солдаты, привозившие девочек, обычно отбирали у них, что могли, чтобы подарить своим подружкам или продать. Ни у кого из вновь прибывших не было ни сережек, даже медных,  ни гребня, даже деревянного, ни зеркальца, даже треснувшего. Охранники забирали у них все, вплоть до одежды, так что нередко можно было увидеть, что девушка приезжала в школу, одетая в одно единственное верхнее или, наоборот, нижнее платье, и ни плаща, ни башмаков. Это здесь-то! Где даже летом, в самую жару всегда тянет холодным ветром с гор и в любую минуту может пойти снег. 

Что с них взять, разбойники они, еще похуже горных, даром, что королевские войска. Вот и приходится одевать девочек в грубые шерстяные хламиды, которые шьются прямо здесь. А ткань можно купить только в  деревне - больше негде, не везти же из столицы. Про башмаки и говорить не стоит!..

И все-таки пахло не гелиотропом. Чем-то другим. Более сладким и терпким. Мать Ахат пошла на запах и остановилась в проходе между кроватями. На дощатом некрашеном полу лежал маленький прозрачный бутылек, из которого медленно вытекала густая темная жидкость. Ну, конечно! Как она могла не узнать этот своеобразный сладкий запах! Сироп из цветов «кошкиного дня», применяемый для восстановления сил после долгой болезни, а также кроветворения у только что родивших женщин. Сильнейшее лекарство! Такой сироп в лазарете был. В закрытой кладовой, между прочим…

Первой мыслью было: кто? Кто осмелился без разрешения войти в кладовую лазарета (в святая святых школы!), и самовольно взять лекарство, которое мать Ахат собственноручно готовила еще два года назад, в лабораториях храма! Только за его ингредиенты было заплачено больше, чем за все остальные лекарства вместе взятые, потому что «кошкин день» цвел только в начале июля, нигде, кроме равнин Лаххана не рос, и вдобавок, чтобы добыть пригоршню этих мелких темно-красных цветочков, сборщику нужно было несколько часов ползать на коленях, нагибаясь к самой земле. А из целого мешка цветов получалось в итоге всего несколько капель сока, который, если его развести водой, мог буквально вытащить человека из могилы. Все это вместе делало стоимость снадобья равной весу золота, и за такой вот бутылек, бесценное содержимое которого медленно растекалось теперь по грязноватому полу (надо, кстати, сказать девочкам, чтобы вымыли), давали на олверском рынке целый кошель полновесных золотых монет, с изображением носатого Ранульфа Второго… 

- Матушка,- нерешительный голос вывел мать Ахат из задумчивости. В дверях стояла одна из старших воспитанниц, Омела, со стопкой шерстяных одел в руках. 

- Войди-ка, - позвала ее жрица. Посмотри, ты не знаешь, чье это может быть?

Девушка послушно опустила ношу на ближайшую кровать и подошла ближе. Мать Ахат справедливо считала Омелу самой сообразительной из всех старшеклассниц. Хотя ни читать, ни писать девушка раньше не умела, она за месяц выучила все, чему другие учились за год, перечитала все книги, какие нашлись в здешней библиотеке, и ей хватало ума и такта и скромности, чтобы не показывать всем, какая она умная. Здесь, в школе, умниц-разумниц не любили. Вдобавок ко всем своим достоинствам, Амела обладала удивительным качеством: в ней полностью отсутствовало пустопорожнее любопытство. Она интересовалась лишь тем, что имело практическую пользу – книги о лечении, приемы шитья, рецепты… Вот и сейчас подошла, и взглянула без особого интереса. Покачала головой.

- Нет, ни у кого я ничего такого не видела. Может, кто из младших принес, хотя… Нет, не знаю. Матушка, мне еще в огород… Разрешите, я пойду? – Ее очевидно тяготила необходимость говорить о том, о чем она не имела понятия, да еще подвергаться допросу самой начальницы. На крупном, некрасивом лице девушки читалось явное желание как можно скорее исчезнуть из спальни и заняться своими делами. Не то, чтобы она что-то скрывала или чего-то боялась, просто ей было все равно. Отпустив ученицу, Мать Ахат направилась прямиком в кладовую, выяснить, открывал ли кто-нибудь драгоценную бутыль с лекарством. Если это так, то придется устраивать длительное разбирательство, узнавать, кто и зачем брал ключи с ее стола, ведь для этого нужно было попасть в ее комнаты, обычно не закрывавшиеся от посторонних. Откуда здесь посторонние? Даже если дверь и открыта, это не значит, что туда можно входить. Всем известно это негласное правило. Значит, нашелся кто-то, кто нарушил запрет, вошел и взял. Конечно, среди девочек встречались и такие, кому ничего не стоило нарушить любой запрет, кто ни во что не ставил моральные нормы и самые строгие правила, и все-таки, до сих пор в школе не случалось ничего подобного. Бывали, правда, случаи мелкого воровства друг у друга. В основном, это касалось тех ценностей, которые удалось сохранить некоторым воспитанницам, приехавшим под конвоем не солдат, а собственных родителей, как правило, крестьян, стремившихся избавиться от лишнего рта и дать дочери какую ни есть профессию. Шпильки, гребешки, цветные тряпочки, деревянная куколка, нитка-другая бус… Иных ценностей у них не водилось, в окрестных деревнях жили небогато. Но кто же все-таки осмелился войти в комнату без спроса?..

Размышляя подобным образом, настоятельница выбирала нужный ключ из связки, неверными пальцами вставляла его в тяжелый замок, морщась от боли, поворачивала на два оборота и наконец толкнула шершавую дверь кладовой. Внутри стоял спертый душный воздух замкнутого помещения. Смесь разных запахов наполняла небольшую комнатку с запыленным оконцем наверху. Сильнее всего пахло мышами, непонятно только, чем им здесь можно поживится? Крупы и мука, масло и сушеные овощи – все это хранилось в глиняных сосудах, которые мать Ахат по старой памяти звала амфорами. Все они были плотно закрыты. Копченых окороков, сыров и колбас, что так любят мыши, в кладовой школы отродясь не водилось. Загадка!.. На отдельной полке стояли кувшинчики и колбочки с целебными снадобьями. Из них пополнялся запас лекарств в лазарете. Такой порядок Мать Ахат завела после того, как из приемной комнаты, куда был открыт доступ всем воспитанницам, начали пропадать сладкие сиропы и спиртовые настойки. Молоденькая сестра Бриза, живущая при лазарете, ничего не могла с этим поделать, девочки шли на любые ухищрения, чтобы полакомиться сладостями. Кое-кто даже жевал горькие корни марышника, чтобы вызвать у себя кашель и попасть в лазарет. Бороться с этим можно было только одним способом: хранить все в запертой кладовой, выдавая понемногу самые необходимые лекарства. Впрочем, та же Элса, которая в свои шестнадцать лет пила все, что могло гореть, умудрялась по ночам прокрадываться в комнату сестры Бризы и выпивать из ее шкафчика спиртосодержащие настои. В последний раз это были одиннадцать крошечных бутылочек, каждая не больше мизинца размером. Содержащиеся в них лекарства надлежало пить по каплям, а некоторые вообще были очень ядовиты и предназначались для растираний, но Элсе было все равно. Наказания  не страшили ее, и даже возможность смертельно отравиться не могла унять тяги девушки к спиртному. Глядя на Элсу, правда, трудно было назвать ее девушкой. Выглядела она точно старуха: худая, сутулая, с серым землистым лицом, с трясущейся головой и руками. В тот раз Элсу позвали в комнату матери Ахат, чтобы разобраться в случившемся, но она не могла спокойно стоять на одном месте – ее покачивало, чтобы не упасть она переминалась с ноги на ногу, втянув голову в плечи, мяла в руках платок и ни на кого не смотрела. Обвиняющих слов она не слышала, судя по всему, голова ее была занята только одним: где бы что выпить. Добиться от нее так ничего и не смогли, она только тряслась и часто моргала ничего не выражающими серыми глазами с короткими белесыми ресницами. Когда и при каких обстоятельствах шестнадцатилетняя девица из хорошей семьи так пристрастилась к выпивке установить настоятельнице не удалось. О том, что Элса «из хорошей семьи» сболтнул капитан, доставивший ее в Школу. Он рассказал еще, что в дороге девушка постоянно умоляла солдат дать ей что-нибудь выпить, плакала и предлагала себя в обмен на стакан самого дешевого вина, но на нее не позарился ни один, даже самый неприхотливый деревенщина-алебардщик… Без сомнения, это была тяжелая болезнь, доставлявшая немало мучений несчастной девушке. Мать Ахат пробовала разные способы лечения, но ничего не помогало. Элса могла не пить неделю или две, но стоило ей увидеть пузырек с какой-нибудь настойкой и почуять запах спирта, как она срывалась и принималась таскать из лазарета лекарства. За три месяца проведенных в Школе она так ни с кем и не подружилась, толком даже не познакомилась. Остальные воспитанницы презирали ее со всей жестокостью молодых, здоровых существ, смеялись над ее трясущимися пальцами, те, кто посмелее, постоянно задирали несчастную, бранили, травили и унижали. Элса внушала им отвращение свое уродливой внешностью и готовностью унижаться, выпрашивая выпивку у приезжающих изредка гостей или солдат. И с это отношение трудно было изменить, даже заставить большинство девочек просто пожалеть Элсу и оставить ее в покое у жриц-сестер пока не получалось. Что поделаешь, этим девочкам негде и не у кого было учиться милосердию…

В сопровождающих документах указывалось, что Элса нищенка и воровка, родители неизвестны, задержана на улице и доставлена в тюрьму за бродяжничество. Что-то здесь было не так. Слишком прилично она была одета, когда ее привезли, слишком чисто разговаривала (если вообще хотела разговаривать, что случалось с ней редко). Мать Ахат не торопилась с расспросами, предпочитая выждать некоторое время, пока немного не отступит страшный недуг Элсы, но время шло, а ничего не менялось. Правда, в последнее время болезнь немного отступила и Элса даже начала работать в огороде, но разве можно предугадать, когда произойдет следующий срыв.

Ну вот, кажется, и пришел час серьезного разговора, решила настоятельница, глядя на бутыль с сиропом из «кошкиного дня». Бутыль была по-прежнему плотно заткнута деревянной пробкой, но содержимого в ней явно поубавилось. Вот и след на бутылке указывает на это. Странно, зачем бы Элсе, если это, конечно, она залезла сюда, понадобился сироп-кроветвор, ведь он не содержит ни капли спирта?.. Настоятельница стояла посреди кладовой, погрузившись в раздумье. 

Кроме Элсы это могли сделать, пожалуй, еще две-три ученицы, попадавшиеся на воровстве и знавшие, где лежат ключи от кладовой. Например, Марка могла. Она новенькая, и к пребыванию здесь относится как к тюремному заключению, уже дважды пыталась сбежать... Ее лечили здесь, в Школе, она знает о ценности этого лекарства, почему бы ей не попытаться украсть немного, чтобы продать потом в долине? Значит, она готовит побег? Опять? Бессмыслица! Почему тогда она бросила пузырек? Или просто выронила из кармана? Да нет же, она спит совсем в другой части дома, в спальне старших и не бывает. Ох, странно это… Стянуть «кошкин день» могла еще, пожалуй, Вишица. Она ужасная сластена, и помогает сестре Бризе в лазарете, а стало быть знает, что где лежит в кладовой. Нет, вспомнила мать Ахат, Вишица уже несколько дней работает на кухне, там же и ночует. Линка тоже тащит все, что плохо лежит, но Линка второй день не встает с постели, у нее сильный жар и кашель. Но кто тогда? Кроме Элсы, пожалуй, что и некому… 

Она стояла, раздумывая, покачивая головой. В кладовую заглянула проходившая мимо сестра Крина, пожилая полная болезненной полнотой женщина, с усталыми глазами. Удивилась: - Вы что тут? Случилось что-то? 

Пришлось ответить, что случилось. Рассказывая о краже, мать Ахат все время сомневалась, надо ли вообще выносить случившееся за пределы этой самой кладовой. Сестра Крина не была болтлива, но то, что знают двое – не тайна, а то, что известно троим – всеобщее достояние, к тому же перевранное до невозможности. Это мать Ахат знала с детства, этому учили хорошие учителя – жизненный опыт и ошибки молодости. Отсюда была привычка проверять, прежде чем утверждать. Поэтому мать Ахат не стала говорить о своих подозрениях насчет Элсы, предложив сестре Крине самой найти виновницу.  Сестра Крина предположила, что в кладовую забрался кто-то из младших девочек. Причем из новеньких. Сам факт случившегося ее не поразил, ничего особенно страшного, в конце концов, не случилось. Ну, утащили девочки сладкий сироп, вряд ли догадываясь о его истинной ценности. Потом испугались возмездия и бросили бутылек. Тем более, что лекарство приторное и вкус у него своеобразный. Не лакомство все же. Ничего страшного. Пустяк. А вот что на самом деле беспокоило сестру Крину, так это что посланный в деревню старый Кнух до сих пор не вернулся. Не иначе запил, и сидит третий день в тамошней корчме. А денег-то у него нету, стало быть пьет в долг. За счет школы. Старый пень. И пьянь. И выгнать его давно пора. Хорош возница! Сестра Крина принялась на все лады ругать старика Кнуха, и мать Ахат на время забыла о происшествии. Она заперла кладовую отправилась к сестре Бризе, сказать чтобы та скорее отправлялась в деревню за Кнухом, а самое главное – за повозкой, если старик ее до сих пор не пропил. Дело было не новое. Старик был единственным мужчиной в школе, исполняя роль возницы, рубщика дров, сторожа и охранника. ...» 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded