Happy (lonesomehappy) wrote,
Happy
lonesomehappy

Category:

Патефон хрипит, когда играет...

Листья под ногами шелестели как папиросная бумага, а мороженое капало на асфальт белыми звездочками. Вкусное было мороженое перед войной…
...
В парке оркестр играл подряд вальсы" "Осенний сон" и "На сопках Манчьжурии"… А мы слушали. И целовались. И нам было ужасно стыдно, когда неизвестная старуха с грязным белым пуделем на поводке окинула нас грозным взглядом, проходя мимо. Старуха шаркала ногами в стоптанных синих лодочках, и каблуки были сбиты на бок. Помню ее туфли лучше всего. Почему-то. И шляпку с бумажными цветочками. И мы, схватившись за руки, бросились бежать куда-то вглубь парка, по аллеям с перевернутыми скамейками, мимо облезлой деревянной эстрады, где играл оркестр и дирижер нервно дергал головой в такт. А потом мы стояли на коленях на каменном парапете, прижимаясь щеками к холодной кованой ограде. За оградой, разбрызгивая лужи, шел отряд красноармейцев, и я знал, что буду среди них очень скоро, а значит, нам немного осталось этих странных коротких встреч в осеннем парке. И я торопливо всматривался в ее карие глаза с золотыми искорками, стараясь сберечь в памяти каждую светлую прядку волос, каждый поворот головы, каждое движение бровями. А она улыбалась и смотрела на солдат, печатающих шаги по булыжникам. И совсем не смотрела на меня, как будто и не целовала меня только что куда-то в щеку, около уха…
Я дернул ее за руку. Красноармейцы скрылись за поворотом, и смотреть больше было не на что. Мне было бы даже неприятно увидеть их снова, как напоминание о предстоящей разлуке. А она словно бы ничего не понимала, смеялась и рассказывала что-то про вчерашний вечер. Я не вслушивался и не разбирал ее слов, думая о своем, любуясь ею.
Требовательные голоса уже звали нас из глубины парка, мы забыли, что пришли не одни…
Потом обрывками вспоминаются заснеженные дорожки, каток, где вертелись пестрые цветные пары, и опять играла музыка, но уже что-то веселое и новогоднее. Потом были весенние лужи, и мы вдвоем шлепали по ним, простывали, но нам было весело.
А после все сломалось, разорвалось, испортилось, точно перегорела лампочка, и некому было заменить ее. Того первого летнего месяца я почти не запомнил. Все перекрутила, перепутала и разбила вдребезги война. Пропал оркестр, а вместе с ним и мороженое. Парк опустел.
Она уехала в эвакуацию вместе с родителями. Так казалось безопаснее. Я остался.
Потом было страшное застывшее ожидание немцев и надежда, что их все же не пустят, потом оккупация, страх, стрельба на улицах, плакаты на немецком языке, гавкающая чужая речь по радио, а мороженое сменила мороженая картошка. И выморочный холод зимы сорок первого. И виселица на главной площади, где за помощь партизанам показательно повесили школьную учительницу и главного врача городской больницы. А потом все кончилось. Все когда-нибудь кончается.
Я остался жив. Она погибла. Их поезд разбомбили ночью. Колонну тех, кто остался жив, утром расстреляли мессеры. Почти все.
Мне было восемь лет. Ей шесть. Теперь все.
Subscribe

  • Пять минут тишины

    Отправила папу с сыном гулять, сама села работать (к пяти вечера, да, раньше было некогда), и внезапно закончила так быстро, что спина разрешила мне…

  • Ретроспектива

    Не пишу, и даже в инстаграм попыталась на неделю уйти в режим тишины. Но потом забыла об этом и пришлось вернуться. Переосмысливаю некоторые…

  • Профеминизм и вотэтовсе

    До сих пор я старалась очень осторожно, мало и аккуратно высказываться на тему феминизма, законов о семейном насилии и прочих скользких тем. Дело в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments